Остров порядка - спортзал и улица
Остров порядка - спортзал и улица
Парадокс бокса заключается в том, что, будучи, возможно, одним из наиболее широко признанных и популярных видов спорта во всем мире, он остается совершенно непонятым. Лучшие бойцы — это самые высокооплачиваемые спортсмены, а их бои до сих пор привлекают огромное общественное внимание, хотя их социальное влияние и снизилось по сравнению с теми временами, когда бои за звание чемпиона в тяжелом весе заставляли все общество, включая политические и экономические элиты, на время забыть о своих делах (см., напр.: Roberts, 1978; Edmond, 1973). Спорт для “настоящих мужчин” долгое время привлекал художников и интеллектуалов, и сегодня трудно найти человека, который не был бы знаком со стереотипными образами, транслируемыми средствами массовой информации (Барбара Уолтерс со своим интервью, взятым у Майка Тайсона и его тогдашней жены Роббин Гивенс, побила все рекорды популярности на телевидении), с реалистичными или карикатурными киногероями от очень человеческого “Сытого города” Джона Хьюстона и досконально продуманного “Бешеного быка” Скорцезе до самопародийной патриотической киносаги “Рокки”. Жизнь чемпионов раскрывается в бесчисленных биографиях и автобиографиях, а “бои века” превозносятся в печати и увековечиваются на видео (см.: Mead, 1985; Mailer, 1971; NBC, 1990). И бывший чемпион мира в тяжелом весе Мухаммед Али может с полным правом утверждать, что он — самый известный человек на планете (Hauser, 1991).
При всей своей популярности бокс также служил предметом непрестанных нападок и ядовитой критики. Перечень претензий к нему хорошо известен (Donnelly, 1988): этот вид спорта эксплуатирует человека и опасен настолько, что может даже привести к убийству, утрате человеческого облика и варварству. Периодически раздаются призывы к введению федерального регулирования; в 1984 году Американская медицинская ассоциация начала кампанию по запрету “сладкой науки избиения”, а наиболее полное и исчерпывающее исследование истории этого вида спорта заканчивается утверждением, что бокс представляет собой “одну из величайших аномалий нашего времени” (Sammons, 1989, p. 235). Бокс вызывает почти шизофреническую реакцию (Early, 1988): он манит и отталкивает; его обожают или ненавидят, превозносят или осуждают, но он никого не оставляет равнодушным.
И все же трудно представить спортивную практику, которая была бы одновременно столь сильно мифологизирована и столь мало исследована социологами. Хотя список социологических исследований бокса может занять всего полстраницы, чтобы перечислить все заблуждения относительно самого этого вида спорта, тех, кто им занимается, и его социальных истоков и значения, понадобится целая книга. Стилизованный синтез, прекрасным примером которого служит освещение средствами массовой информации стремительного взлета теперь уже бывшего чемпиона Майка Тайсона,2 будет выглядеть так: боксеры — это жестокие, малограмотные молодые люди, которые, несмотря на нищету и безотцовщину, сумели самостоятельно добиться богатства и известности, использовав свое недовольство миром и садомазохистскую жажду насилия для завоевания многомиллионных призов, если не считать тех бедняг, которые влачат жалкое существование после того, как бессердечные менеджеры и агенты выжали из них все без остатка. За немногими ценными исключениями (Weinberg and Arond, 1952; Hare, 1971; Sugden, 1987), имеющиеся исследования боксеров, среди которых преобладают сочинения самих спортсменов и квази-инсайдеров, вроде журналистов (см. лучшее из них: Haus-er, 1986), посвящены публичной стороне жизни наиболее выдающихся представителей этого вида спорта, считающегося индивидуальным и конкурентным стремлением к богатству и блеску, и не касаются конкретного социального контекста, наделяющего его значением и смыслом. ________________________________________
2 Тайсон вырос в неполной семье, которая жила на пособие в съемной квартире в Браунсвилле, бруклинском гетто, и начал заниматься боксом после того, как попал в центр содержания несовершеннолетних правонарушителей, став самым молодым чемпионом мира по боксу в тяжелом весе в истории. Обычно его изображают как “плохого ниггера” (ср.: Torres, 1989; Heller, 1990). ________________________________________
Напротив, очевидным первым шагом к строгой социологии бокса должен стать отказ от обращения к экзотике широко освещаемой стороны института — бои, значительные и не очень, героизм социального взлета исключенного (“Удивительный Марвин Хаглер: от гетто до славы” — гордо гласит заголовок главной статьи в KO Magazine за 1986 год, копию которой можно найти прикрепленной к стенам многих спортивных залов), необычная жизнь и карьера чемпионов. Вместо этого к боксу следует подойти с его наименее известной и наименее захватывающей стороны: серой и скучной рутины ежедневной разминки, бесконечной и неблагодарной подготовки, физической и моральной, ведущей к кратким выступлениям при стечении большого числа людей, мелким светским ритуалам повседневной жизни в спортивном зале, которые создают и воспроизводят веру, лежащую в основе этой весьма специфической символической и материальной экономики, составляющей боксерский мир. При этом нам следует не просто “расфокусироваться” (Douglas, 1976), но и решительно порвать с точкой зрения зрителя, которая имеет дело с заранее сконструированным объектом коллективной мифологии, то есть с теоретическим взглядом, основанным на статусе отстраненного аналитика и — одновременно — потребителя этого “шоу-бизнеса на крови”, если воспользоваться выражением Бадда Шулберга. Короче говоря, чтобы избежать ловушки “стихийной социологии”, в которой упоминание о боях неизбежно приводит к рассмотрению экстраординарной фигуры “чемпиона”, нужно обратиться к анонимным боксерам в привычной для них среде спортивных залов.
Эта статья, основанная на первой длительной этнографической работе и интенсивном включенном наблюдении за боксом, проведенном в Соединенных Штатах, посвящена коллективному “другому миру боксерской подготовки” (Oates, 1988, p. 244), его внутреннему устройству и противоречивым отношениям с соседствующей с ним социальной матрицей гетто. Она опирается на материал, собранный за три года полевой работы в спортивном зале для бокса, расположенном в бедном районе Чикаго, при проведении более широкого исследования изменчивых сочетаний расы, класса и государства при формировании современного черного субпролетариата (Wacquant, 1989b, 1994). До вступления в Клуб мальчиков Стоунлэнда3 я никак не контактировал с миром бокса: я имел лишь расплывчатые представления об этом виде спорта и никогда не приближался к рингу, не говоря о том, чтобы выйти на него. Начав с самых азов, я регулярно тренировался в Клубе мальчиков Стоунлэнда вместе с местным бойцами, профессионалами и любителями, проводя от трех до семи дней в неделю в спортивном зале и пройдя все этапы напряженной подготовки боксера — от базового “боя с тенью” до спарринга на ринге. ________________________________________
3 Название изменено. Имена людей и мест изменены с целью сохранения анонимности моих информаторов. ________________________________________
Я также “преследовал зверя в листве”, как выразился Гарольд Гарфинкель. Я посещал официальные любительские турниры и профессиональные “программы” (боксерские поединки) в самых разных местах в Чикаго с присутствием фотографов, тренеров-консультантов, болельщиков и спарринг-партнеров, которые открыли мне полный доступ к “сценическому” и “закулисному” миру бокса. Я сопровождал бойцов из своего спортивного зала “в пути”, когда они участвовали в боях в других городах Среднего Запада, а также в Атлантик-Сити, где проводились решающие схватки. Я также следовал за ними в повседневной жизни во время поисков работы и жилья, совершения покупок в секонд-хендах и походов в гости к живущим неподалеку “корешам”. У нас сложились прочные дружеские связи, когда они брали меня с собой на пикники, в закусочные, в церкви и бассейны или просто на прогулки по Саут-Сайду. Я присутствовал на свадьбах и похоронах, на концерте Public Enemy и на встрече Фаррахана с некоторыми моими друзьями по спортзалу.
Анализ, предложенный здесь, основан на детальных записях из моего этнографического дневника, который я заполнял ежедневно после каждой тренировки (сначала, чтобы помочь себе преодолеть острое чувство физической неловкости и гнетущее ощущение своей неуместности среди этих замечательных и невероятно преданных своему делу атлетов, ощущение странности, несомненно, подкреплявшееся тем обстоятельством, что я был единственным белым в этом спортивном зале за все время моей работы в нем), и неофициальных беседах, записанных на диктофон, который я постоянно носил с собой в течение всех 20 месяцев своих занятий в спортзале. В течение последних четырех месяцев сбора данных я провел более 100 формальных глубинных интервью с профессиональными бойцами, тренерами, менеджерами, рефери, консультантами и другими связанными с боксом людьми в Чикаго и северо-западной части Индианы. Я занимался еще в трех других профессиональных спортивных залах в Чикаго и посещал спортзалы многих других городов Соединенных Штатов и Франции.
Наконец, я отслеживал боксерскую прессу, подписывался на специальные бюллетени и на регулярной основе вместе со своим тренером смотрел по телевизору боксерские поединки. Хотя эта статья рассматривает только один спортивный зал и во многом опирается на взгляды тренеров и боксеров из этого зала, я убежден, что мое исследование обладает более широкой значимостью. И сравнение во времени или пространстве обнаруживает удивительное преобладание неизменного над изменчивым в мире бокса (речь идет о многочисленных эмпирических сходствах между моими материалами и материалами, собранными Джоном Сагденом в одном из спортзалов Коннектикута: Sugden, 1987).
Эта пристрастная статья о мире бокса преследует двоякую цель.4 Первая, преимущественно эмпирическая цель этой статьи состоит в изложении новых этнографических данных о сравнительно малоизвестном мире, относительно которого имеется множество заблуждений и мало проверенной информации. На втором, теоретическом уровне эта статья ставит перед собой две задачи: во-первых, раскрыть некоторые принципы организации бокса в том виде, в каком он практикуется в черных гетто, выдвинув на первый план социальное регулирование насилия, проявляющееся в одновременном симбиозе и противостоянии боксерского спортзала и мира улицы с его особой культурой. Во-вторых, она пытается переосмыслить “логику практики” (Бурдье, 2001) через рассмотрение характера практики, в которой тело одновременно служит основой, инструментом и целью. Необходимо сказать, что я не собираюсь ни осуждать, ни защищать этот, по общему мнению, самый “варварский” вид спорта, одинаково страстно осуждаемый и прославляемый; скорее мне хочется показать “осмысленность” бокса в своем контексте и попытаться изложить его особую логику, а понимание прививания этой логики позволит нам разобраться в логике человеческого социального действия в целом. ________________________________________
4 Подробное описание процесса подготовки боксера, анализирующее коллективную логику боксерской педагогики в спортивном зале и включающее значительные выдержки из соответствующего полевого материала, см.: Wacquant, 1989a; литературное описание своих переживаний на турнире “Золотые перчатки” см.: Wacquant, 1991a; предварительный анализ бокса как ритуала посвящения воинственной плебейской мужественности см.: Wacquant, 1991b. ________________________________________
Предвосхищая некоторые предварительные результаты этого исследования, я утверждаю, что прививание того, что можно назвать боксерским габитусом,5 то есть определенного набора телесных и ментальных схем, отличающих настоящего боксера, основывается на двойной антиномии. Первая связана с тем, что бокс — это особый вид спорта, находящийся на границе между природой и культурой, своеобразный эмпирически осуществленный пограничный случай практики, и тем, что он в то же самое время требует исключительно сложного, квазирационального управления телом и временем, осуществляемого исключительно практическим образом, без всякого опосредования теорией, на основе неявной и во многом некодифицированной педагогики. Отсюда следует вторая антиномия: бокс — это индивидуальный вид спорта, возможно образцовый пример таких видов спорта, поскольку он касается только тела бойца, подготовка которого, тем не менее, оказывается образцово коллективной, в частности потому, что она предполагает веру в игру, которая, подобно всем “языковым играм” у Витгенштейна (Витгенштейн, 1994), возникает и существует только внутри и посредством группы, определяемой ею через круговой процесс. Иными словами, диспозиции, которые создают опытного боксера, являются, как и все “техники тела”, “деятельностью коллективного практического разума” (Мосс, 1996, с. 246; выделено мной). ________________________________________
5 О понятии габитуса как системы устойчивых, взаимозаменяемых диспозиций для восприятия,оценки и действия см.: Бурдье, 2001. Глубокое исследование прививания “священнического габитуса” среди французских сельских священников, которое во многом схоже со случаем боксеров, см.: Suaud, 1978; ср. также формирование габитуса преподавателей начальной школы в две исторические эпохи: Muel-Dreyfus, 1983. ________________________________________
Наконец, превращение в боксера происходит в результате последовательного впитывания ряда телесных и ментальных диспозиций, настолько тесно переплетенных между собой, что происходит стирание различия между физическим и духовным, между тем, что относится к спортивному “таланту”, и тем, что связано с моральными способностями и волей. Боксер — это живой привод тела и духа, который снимает противопоставление между действием и репрезентацией и in actu выходит за рамки дихотомии индивидуального и коллективного, которая лежит в основе общепринятых теорий социального действия. И здесь вновь необходимо признать справедливость слов Марселя Мосса, который говорит о “социопсихофизиологическом конструировании серии актов, [которые]... более или менее привычны и стары в жизни индивида и общества... [и] конструируются социальным авторитетом и ради него” (Мосс, 1996, с. 261).
Основная гипотеза, лежащая в основе этого исследования, заключается в том, что существует глубокая структурная связь между боксом как телесными упражнениями суб -пролетариата и некоторыми формами социальной жизни и культурными практиками, встречающимися в более низких областях социального пространства, особенно в черном американском гетто; что “идиокультура” (Fine, 1979) спортзала развивается в прерывистой непрерывности с “идиокультурой” бедного района. Поэтому на одном уровне бокс оказывается “уникальным, замкнутым, самореферентным миром” (Oates, 1987, p. 13). И все же на другом уровне его взращивают и сплачивают определенные социальные силы и культурные репертуары; он возникает и воспроизводится как отражение и реакция против (мужской) уличной культуры или, точнее, как функциональная реартикуляция некоторых ее основных элементов.
Это значит, что невозможно понять внутреннюю логику, определяющую внешне автономный мир бокса, вне ее социального и экологического контекста и независимо от пространства социальных возможностей, которые имеются в этом контексте для молодых людей. По сути, как и присоединение к банде (Jankowski, 1991) или уличной преступности (Sullivan, 1989), двум близким занятиям, альтернативой которым оно служит, посещение спортивного зала приобретает свое полное социальное значение только в связи с местной структурой возможностей, включая те, что предлагаются — или исключаются — школой, рынком труда и уличными связями. В этом разделе я покажу, что спортивный зал для занятий боксом определяется как символическое противостояние гетто, в котором он находится и благодаря которому он существует, набирая своих членов из него и оберегая их от него. Прежде чем перейти к рассмотрению собственно спортивного зала, необходимо сначала вкратце описать среду существования Клуба мальчиков и девочек Стоунлэнда.
Контекст: от “Чудесной мили” до “Города убийств”
Клуб мальчиков и девочек Стоунлэнда (или Клуб мальчиков Стоунлэнда, как его чаще называют) находится на Шестнадцатой улице, одной из самых бедных улиц в районе, посреди бесплодного городского пейзажа, отражающего трагический упадок “черной метрополии” (Drake and Cayton, 1962). Эта часть Саут-Сайда так же бедна, как и другие городские гетто. Она занимает тринадцатое место по бедности среди 77 “микрорайонов”, в 25 из которых свыше 20 % населения живет за чертой бедности (Chicago Fact Book Consortium, 1984). И все же, как и другие городские сообщества Америки (Wilson 1987), Стоунлэнд пережил за последние десятилетия впечатляющий упадок и стремительный рост числа социальных бедствий.
В конце Второй мировой войны Стоунлэнд был стабильным и процветающим белым районом, прилегающим к Гайд-парку и Чикагскому университету. Район привлекал предпринимателей, потребителей и арендаторов, стекавшихся в него и тем самым способствовавших процветанию рынка недвижимости и торговли. Угол Шестнадцатой улицы и Коттедж-Гроу авеню был, по общему мнению, одним из самых ярких мест в городе: здесь было бесчисленное множество ресторанов, закусочных, кинотеатров и джазовых клубов, имеющих постоянную клиентуру. Шестнадцатая улица была настолько быстроразвивающейся артерией, что местные торговцы называли ее “Чудесной милей”. Через сорок лет район превратился в настоящий бантустан, страдающий от бедности, разрухи и социального распада.6 В период с 1950 по 1980 год число жителей сократилось с 81 до 36 тысяч человек, а доля чернокожего населения выросла с 38 до 96%. Растущий приток афроамериканских мигрантов с Юга, разрушивший жесткие рамки исторического “черного пояса” города, вызвал массовый исход белых, число которых резко сократилось с 50 тысяч человек до нескольких сотен. Последующее переселение черного среднего класса и стабильного рабочего класса в более благоприятные, хотя и все еще расово обособленные районы за пределами традиционного гетто, привело к тому, что в гетто остались только самые обездоленные представители сообщества. Это изменение состава местного населения, подкреплявшееся серьезными программами “городского обновления” 1950-х годов (Hirsch, 1983) и ускорившееся в результате войн молодежных группировок в 1960-х, когда на улицах господствовали “Блэкстоун рэйнджерс”, предопределило кризис местных институтов. Упадок жилья, школ, коммунальных и частных услуг в сочетании с ростом безработицы превратил Стоунлэнд в настоящее экономическое и социальное чистилище. ________________________________________
6 Более подробную социографию социальных изменений в Стоунлэнде см.: Wacquant, 1995; сравнительный анализ ускоряющегося вырождения других районов с гетто чикагского Саут-Сайда и Вест-Сайда см.: Wacquant and Wilson, 1989. Недостаток места не позволяет мне дать более полное описание экологической и социальной структуры Стоунлэнда. Я прекрасно осознаю, что краткое “черно-белое” описание, приведенное здесь, рискует закрепить стереотипное представление о гетто как о “дезорганизованной” социальной пустыне, лишенной всяких общественных проявлений и структур. Здесь достаточно отметить, что, несмотря на внешнюю разруху, мир гетто весьма дифференцирован и иерархизирован. ________________________________________
Некоторые эмпирические показатели позволяют оценить степень исключения и лишений, от которых страдали жители Стоунлэнда (Chicago Fact Book Consortium, 1984). По последним достоверным данным переписи 1980 года треть семей живет за официальной чертой бедности, а среднегодовой доход семей равен 10.500 долларов (вдвое меньше, чем в среднем по городу). Доля семей с матерями-одиночками достигла 60% (по сравнению с 34% десятью годами ранее, в 1970 году), официальный уровень безработицы составляет 20% (вдвое больше среднегородских показателей после троекратного роста за десятилетие) и менее 10% семей является собственниками жилья. Только треть взрослых женщин и 44% взрослых мужчин имеют работу; жизнь 61% домохозяйств полностью или частично зависит от крайне несовершенных программ социального обеспечения. Среди рабочей силы самой крупной профессиональной категорией являются мелкие клерки (31%); за ними идет домашний и обслуживающий персонал (22%). Более половины взрослых жителей не имеет законченного среднего образования, а среди сегодняшних учеников учебу бросают от половины до двух третей. В районе больше нет средней школы, кинотеатра, библиотеки или центра, занимающегося профессиональным обучением. В нем нет банка, супермаркета или страхового агентства. Несмотря на близость к одному из наиболее развитых центров медицинских инноваций, больнице Чикагского университета, младенческая смертность в Стоунлэнде составляет почти 3% и продолжает расти (эта цифра почти втрое превышает средние показатели по стране и сопоставима с показателями многих стран “третьего мира”).
Как и другие общественные учреждения в бедных районах Чикаго (Chicago Tribune, 1986, p. 149), местные школы были “заложниками бедности и преступности”. Страдавшие от серьезной нехватки средств, имевшие неудовлетворительную, подчас полностью изношенную, материальную базу, деморализованные и текучие учительские кадры, они стали походить на опекунские институты, которые просто ждут не дождутся, когда же ученики покинут их. Неудивительно, что многие находят растущую криминальную экономику более привлекательной, когда школы не дают ничего — они даже не готовят к поступлению в колледж. Некогда мощные средства социальной интеграции, церкви сегодня также заметно ослабли; большая часть из почти тридцати религиозных организаций, существовавших каких-то двадцать лет тому назад, закрылась. Наиболее активными организациями в Стоунленде являются винные магазины, лотерейные киоски и “пункты обмена”, в которых местные жители могут обналичить чеки, оплатить счета и купить наклейки для автомобиля. Отсутствие нового строительства в течение нескольких десятилетий и постепенное разрушение существующего жилого фонда (который сократился почти на половину в период с 1950 по 1980 год; 70% всего оставшегося жилья построено до Второй мировой войны) в области, находящейся менее чем в десяти милях от центра третьего по величине города страны, свидетельствует о том, что на этот район давно махнули рукой.
Сегодня “Чудесная миля” напоминает заброшенный город с сожженными магазинами, пустошами и развалинами, усеянными битым стеклом, заколоченными зданиями, брошенными гнить в тени величественной железнодорожной ветки. Немногие сохранившиеся коммерческие организации (преимущественно винные магазины, магазины одежды и продовольствия, а также фирмы, занимающиеся оказанием бытовых услуг, в которых в лучшем случае работает несколько человек) укрыты за железными дверями и решетками. Вот как описывал улицу один из членов спортивного клуба, когда мы возвращались на его машине после тренировки:
На ней полно разных людей: бандитов, торговцев наркотиками, наркоманов — я хочу сказать, что так обстоит дело в каждом районе, а не только здесь. Это плохо для детей, которые растут в таком районе, потому что им приходится видеть все это... Посмотри на этих парней [показывает на группу молодых людей, стоящих перед входом в винный магазин] — они болтаются туда -сюда, трутся тут и там, пытаясь насшибать мелочи, чтобы купить вина. Это плохие парни: они уже испорчены, и ничего с этим не поделать... И так всюду. Вот лавка, где торгуют алкоголем, вот — еще одна, заколоченная. В ней тоже раньше продавали выпивку. Ты видишь людей, которые ходят по улицам, которым постоянно что-то нужно. Знаешь, ты можешь даже ни разу словом не обмолвиться с этими парнями, но тебе известно, как они живут. И так день за днем.
Здание Клуба мальчиков Стоунлэнда окружают, с одной стороны, развалины бывшего театра штата Мэриленд, от которого остался только фасад, увешанный рекламными объявлениями о рэп -концертах или встрече с Фарах -ханом (“Наступает новая заря”), а с другой — пустое пространство, часть которого занимает детская площадка, где в погожие дни собираются безработные. Позади клуба находится большое заброшенное кирпичное здание, окна и двери которого заколочены и заперты на замки. В ветреные дни мусор и газеты сдувает к той части здания, где находится вход в спортивный зал.
Но распад общественного пространства, вызванный огромной преступностью, которая во многом ответственна за напряженность, постоянно ощущаемую в повседневной жизни Саут-Сайда Чикаго (Wacquant, 1994, 1995), способен затмить любую физическую деградацию. В сегодняшнем гетто драки, стрельба и убийства — обычное явление; и они создают на улицах атмосферу всепроникающего страха и неуверенности, граничащую с состоянием “войны всех против всех” (Kotlowitz, 1990; Bourgois, 1989). Рост преступности, который сопровождается усугублением бедности, вызванным ослаблением государства всеобщего благосостояния и непрекращающимся сокращением заработной платы, очень заметен в Стоунлэнде. Жители боятся заходить в близлежащий общественный парк; многие по возможности избегают общественного транспорта (несколько станций на здешней ветке метро по решению чикагского управления городского транспорта закрыты для входа; редкие автобусы передвигаются в сопровождении специальных машин полиции). Поскольку для выживания банд нужны деньги, карманные кражи, грабежи, вымогательство и проституция здесь не редкость. А растущая наркоторговля и доступность оружия сделали насилие повсеместным. Четырнадцатилетний член спортивного клуба, описывая свое жилище, находящееся неподалеку от клуба, говорит: “Дом, в котором я живу, еще не так плох. Я хочу сказать, что они все плохи, но, знаете, этот лучше других: вокруг вообще "город убийств"”.
В этом враждебного окружения клуб выглядит как крепость: все входы запираются на висячие замки; окна находящихся в нем поликлиники и компьютерного центра защищены решетками; задний вход запирается на два огромных засова, которые невозможно открыть или закрыть без кувалды; а последний человек, покидающий здание, включает электронную сигнализацию. У каждого входа стоит по паре бейсбольных бит, одна в поликлинике, еще одна — у стола тренера, так что при необходимости можно отбить вторжение незваных гостей manu militari.
Разговор возвращается к положению в черных районах города. Чак (тренер) и О’Грэ-ди говорят о разрухе и страхе, пронизывающем сообщество. О своем районе — в паре миль к югу от спортивного зала — Чак говорит так: “Здесь повсюду полно наркотиков. Ты можешь купить дозу на улице, спросив у любого. Молодые волчата, которые цепляются к тебе, всегда готовы к драке. Нет школ, нет рабочих мест, а есть только улица. Чем им еще заниматься? Меня это не особенно беспокоит — меня, но не моих соседей. Здесь слишком много людей, которым нечем себя занять. Это совсем другие люди”. В доме, где он живет, вовсю идет торговля героином, кокаином и “ангельской пылью”. (Полевые записи, август 1988 г.)
Сегодня Гэби звонил в спортзал из больницы. Два члена молодежной банды стреляли в него на улице неподалеку отсюда. К счастью, он видел, как они приближались, и побежал, но пуля попала ему в икру. Он забежал за угол заброшенного здания, достал собственное оружие из спортивной сумки и начал стрелять в них, заставив их отойти. Он говорит, что лучше оставить больницу как можно скорее, потому что они теперь наверняка захотят с ним расквитаться. Я спросил Ричи [главный тренер в спортзале, готовящий боксеров уже больше пятидесяти лет], не был ли выстрел в ногу предупреждением: “Что за дерьмо, Луи! Они стреляли не для того, чтобы поранить ногу, они стреляют, чтобы убить тебя. Если бы у Гэби не было оружия, они бы нашли его и убили: он был бы уже трупом”. (Полевые записи, сентябрь 1990 г.)
Я сказал Ричи, что вчера вечером ходил к Рэю, чтобы взять у него интервью. Он был в ярости: “Я велел тебе не ходить туда! Ты мог попасть в заворуху. Это ужасный район. Тамошние проститутки могли попытаться украсть у тебя деньги или диктофон. Это очень плохой район”. (Полевые записи, июль 1991 г.)
Тяжкие преступления здесь настолько обыденны, что почти все посетители спортзала либо были свидетелями убийств, либо сами едва не стали жертвами нападений. Многие выросли на улице и умеют за себя постоять: они с детства боролись за сохранение своих денег на завтраки, своей одежды и своей репутации. Один из них вспоминал типичную сцену из детства: “Этот собачий бой был прямо во дворе. Одной из собак — слабой и жалкой — был я. Так уж было заведено: парням нужно было получить твои деньги и избить тебя, а тебе нужно было бороться или уехать из района. Я не мог уехать, поэтому я начал драться”. Поэтому многим посетителям спортзала улица дала предварительную подготовку в искусстве самообороны, если не по доброй воле, то по необходимости. На самом деле многие из них были раньше “уличными бойцами”, которые теперь обратились к боксу. “Я обычно много дрался, когда был моложе”, — вспоминает Митч. — “Отец сказал мне: "Если ты собираешься драться, то почему бы тебе не пойти в спортзал. Там ты научишься азам, может, заработаешь немного денег. Давай, иди и займись чем-нибудь вместо того, чтобы болтаться по улицам и драться за просто так"”. Таким образом, молодежь, выросшая и живущая в современном гетто, с самого начала приучена к агрессивному поведению, которое сопряжено с самыми разными и внешне анархическими формами физического и экономического насилия, перед которыми контролируемое насилие бокса кажется детской шалостью.
“Еще один самостоятельный мир”
По контрасту с этой враждебной окружающей средой и несмотря на серьезную нехватку ресурсов, Клуб мальчиков и девочек образует остров стабильности и порядка, где вновь становятся возможными социальные отношения, запрещенные за его пределами. Спортзал представляет собой относительно замкнутую область защищенной социальной жизни, позволяющую на время избавиться от давления улицы и гетто, мир, в который редко проникают внешние события. На который, они не оказывают большого влияния (война в Ираке осталась полностью незамеченной; затянувшиеся слушания по делу о домогательствах Кларенса Томаса к Аните Хилл не вызвали сколько-нибудь значительной реакции или интереса). Эта коллективная замкнутость делает возможной жизнь в спортзале и объясняет его привлекательность.
Я могу пойти в спортзал и побыть какое-то время в покое. Я могу ненадолго расслабиться... Меня не волнует то, что происходит на улице, пока я нахожусь здесь, в спортзале, потому что мое время — это все, что у меня есть, и я хочу провести его так, чтобы мне ничего не мешало. Здесь я становлюсь похожим на человека. Когда я прихожу в зал, я словно оказываюсь в совершенно иной атмосфере, совершенно ином месте. Это совершенно новый и иной мир для меня; я не могу описать это; я просто чувствую это; и я не могу обходиться без этого. Спортзал становится для меня еще одной семьей. Я бы сказал, что спортзал — это еще один самостоятельный мир. (26 лет, профессионал, рабочий склада).
Ты можешь придти в него, и ты чувствуешь себя хорошо в нем. Я бы сказал, ты чувствуешь себя под защитой, в безопасности. Ты здесь, и ты в порядке — это словно вторая семья. Ты знаешь, что ты можешь придти сюда за поддержкой... Если тебе плохо, то кто-нибудь обязательно тебя приободрит. Ты забываешь обо всех разочарованиях. Спарринг помогает придти в себя. (19 лет, любитель, все еще в средней школе)
Старый член клуба, чья карьера была недавно закончена из-за травмы руки, объясняет, что заставляет его ходить в спортзал, несмотря на две работы, между которыми ему приходится разрываться: “Я просто вижу парней, которые занимаются чем-то правильным, тратят силы, не ввязываясь в неприятности; ведь это лучше, чем банды, наркотики и тюрьма. В зале они обретают себя, и видеть такое очень приятно. (Интервью, август 1991 г.)
Спортзал помогает избегать (часто незаконных) соблазнов и опасностей жизни в гетто. Нередко боксеры говорят, что они проводят больше времени в спортзале, чем на улице. Многие профессиональные спортсмены открыто признают, что, если бы не бокс, они, скорее всего, стали бы правонарушителями и преступниками; многие известные боксеры (например, Сонни Листон, Флойд Паттерсон и Майк Тайсон) освоили свое ремесло в тюрьме или исправительных учреждениях. Пинклон Томас (цит. по: Hauser, 1986, p. 186), бывший чемпион мира в тяжелом весе по версии WBC, как-то сказал: “Бокс вытащил меня из дыры и сделал меня нормальным человеком. Не будь его, я торговал бы героином или уже был бы на том свете или в тюрьме”. Некоторые участники издания, выпущенного в 1989 году к чикагскому турниру “Золотые перчатки”, без стеснения говорят об этом в биографических очерках, опубликованных в дополнениях к официальной программе турнира:
Имя: Вон Бин Возраст: 16
Рост: 5 футов 11 дюймов Вес: 178 фунтов
Представляет Клуб мальчиков Валентайн, занимается боксом 1 год. Недавно поступил в Каулметску среднюю школу; его брат привел его в бокс, который помог ему избежать неприятностей.
Члены Клуба мальчиков Стоунлэнд согласны с таким описанием:
Вопрос: Где бы вы были сегодня, если бы не начали заниматься боксом?
Ответ: Ну, наверное, в тюряге, в могиле или собирал бы бутылки на улице.
[Серьезно?] Вполне. Я начал заниматься боксом в шестнадцать или пятнадцать лет, так вот мои сверстники связались с плохими парнями, попытались стать такими же, как они. Ну, теми, кого называют волчатами, щеглами7 — они всегда пытаются докопаться до вас на улице. Через такое проходит каждый подросток; понимаете, о чем я? Тебе хочется быть признанным окружающими, теми, кого ты постоянно видишь в своем районе. (29 лет, профессионал, сторож). ________________________________________
7 “Щегол” (подвид “салабонов”) — социально неискушенный, слишком молодой (буквально или эмоционально) для того, чтобы “заботиться о деле”, хотя он “может с важным видом рассуждать о том, что и как нужно делать... "Он пытается казаться опытным, а у самого еще молоко на губах не обсохло... Мама еще не научила его шнурки завязывать. Он слишком молод для улицы"” (Folb, 1980, p. 39). ________________________________________
Я так скажу: если бы не занятия спортом, я мог бы сделать что-то не очень приятное, так что спортзал мне здорово помог. [Что именно?] Что именно? Ну, возможно, я бы кого-нибудь прикончил. Знаешь там — грабежи, наркотики и прочее: никогда нельзя сказать наверняка и никогда не знаешь, как все повернется. [Спортзал помог вам избежать этого?] Да, очень здорово. [Вы чувствуете себя защищенным в спортзале?] Да, спортзал отвлекает меня от многих вещей. Знаешь, когда приходишь на тренировку с кучей проблем, они вдруг словно улетучиваются у тебя из головы. В спортзале забываешь обо всем. (24 года, профессионал, имеет своего менеджера)
Я бы сказал, что он полностью изменил мой образ жизни. Я видел, как многие мои друзья погибли от того, что начали заниматься не тем. Но я не хотел, чтобы то же самое произошло и со мной; я должен был изменить свою жизнь. Поэтому мне нельзя больше было болтаться по улицам или заниматься ерундой, вроде этого. Мне нужно было решать. Чем я хочу заниматься в жизни? Спортзал показал мне, что я на что-то способен. Он показал мне, что я могу быть самостоятельным. И он показал мне, что я могу заниматься чем-то еще, кроме разбоев, торговли наркотиками, грабежей, наездов или простого сидения в тюряге. (26 лет, профессионал, рабочий склада)
Оберегающий от мирских соблазнов и рисков, спортзал — это не только место жесткой тренировки тела; это также средоточие и основа того, что Георг Зиммель (Simmel, 1949) называл “социабельностью”, то есть процессами чистой социации, являющимися самоцелью, социальными формами взаимодействия, лишенными значимого содержания и цели. Это возможно благодаря негласному кодексу, согласно которому члены клуба оставляют свои обязательства и проблемы, связанные с работой, семьей или любовными приключениями, за стенами зала. “Правила релевантности”, которые определяют зал как “особую систему деятельности” (Goffman, 1961, p. 19, 8), лишают боксера всех его внешних статусов и исключают все проблемы и ценности, не связанные напрямую с его спортивными устремлениями. Все происходит так, словно молчаливый пакт о ненападении определяет отношения между членами клуба и исключает любые темы для разговоров, которые могут представлять опасность для этой “игровой формы ассоциации”, служить препятствием для нормального повседневного общения и тем самым ставить под угрозу определенную мужскую субкультуру, сохранению которой способствует спортивный зал (подобно бару для ирландского рабочего класса, описанному Зола [Zola, 1964] в его исследовании, посвященном азартным играм). Неудивительно, что излюбленными темами для разговоров становятся бокс и другие, желательно “грубые” виды спорта (об играх футбольной команды Chicago Bears говорят намного чаще, чем о баскетбольной команде Chicago Bulls). Тема политики поднимается крайне редко; иногда поднимается “расовый” вопрос, но он не вызывает сколько-нибудь серьезных разногласий, учитывая расовую однородность тех, кто посещает этот зал; преступность и “заработки” — обычная тема для разговоров и банальная составляющая повседневной жизни. “Профессиональные” разговоры в основном касаются “набора веса”, спаррингов и различных технических тонкостей; постоянно даются советы и рекомендации; тщательно разбираются местные и национальные боксерские поединки.
В этих бесконечных беседах главный тренер Ричи и старые члены клуба выказывают почти энциклопедическое знание имен, мест и событий, составляющих боксерский фольклор. Часто вспоминаются выдающиеся исторические поединки, особенно региональные, взлеты и падения знаменитых боксеров. В результате сознательного перевертывания официальной иерархии ценностей великие бои, освещаемые телевидением (например, Леонард против Хаглера или Холифилд против Формана), ценятся меньше, чем местные схватки; в зале нередко упоминаются имена неизвестных — неизвестных массовой информации или широкой публике — боксеров. Разговоры постоянно вращаются вокруг бокса, историй уличных боев, сомнительных дел и “заработков”, уличных уловок и преступлений. И у каждого на этот случай есть свой арсенал историй. С этой точки зрения, “офис” Ричи (небольшая задняя комната, украшенная старыми боксерскими постерами и картинками, с огромным окном, из которого виден весь зал) служит своеобразным парижским салоном, сценой, на которой каждый может показать свое умение манипулировать определенным культурным капиталом, а именно — знанием бокса и “улицы”, продемонстрировать свое владение неофициальным кодексом гетто и его полусвета.
Значение этих повторяющихся разговоров в спортивном зале не следует недооценивать, так как они представляют собой обязательную составляющую “тайной учебной программы” зала: они исподволь обучают боксеров правилам игры. В форме историй, сплетен, бойцовских анекдотов и других уличных баек они прививают ученикам ценности и оценочные категории боксерского мира, многие из которых тесно связаны с культурой гетто (Abrahams, 1970; Folb, 1980; Kochman 1974; Jankowski, 1991): смесь ограниченной солидарности равных и непокорного индивидуализма, физическую крутость и смелость, бескомпромиссную мужественность и четкий акцент на личных достижениях и стиле.
“Парни, которые побеждают улицу”8
Считается, несмотря на недостаточность фактических подтверждений, что боксеры в большинстве своем являются выходцами из низших слоев (Wein-berg and Aron, 1952d; Hare, 1971; Sugden, 1987). Так, в Чикаго преобладание сначала ирландцев, затем евреев из Центральной Европы, итальянцев и чернокожих, а в последнее время — увеличение численности выходцев из Латинской Америки отражало смену этих групп на нижних ступенях классовой лестницы. Рост числа бойцов - чикано (и ощутимое присутствие пуэрториканцев) в прошлом десятилетии, который без труда можно увидеть при беглом просмотре программы ежегодного чикагского турнира “Золотые перчатки”, обусловлен массовым притоком мексиканских иммигрантов и вливанием их в число низших слоев Среднего Запада. Схожий процесс “этнического замещения” можно наблюдать и на других крупных боксерских рынках страны — в Нью-Йорке и Нью-Джерси, во Флориде и Южной Калифорнии. ________________________________________
8 Перефразированный девиз чикагского Клуба мальчиков и девочек, встречающийся в Стоун-лэнде: “Клуб, который побеждает улицу” (клубная брошюра). ________________________________________
Однако необходимо подчеркнуть, что, несмотря на распространенные представления, подкрепляемые мифом о “голодном бойце” (Jenkins, 1955) и периодические воспроизводимые средствами массовой информации, обращающимися к “экзотическим” фигурам в боксе, наподобие “отморозков” и бывших заключенных, боксеры в основном происходят не из самых обездоленных фракций субпролетариата, живущего в гетто, а скорее из тех фракций меньшинства рабочего класса, которые стремятся к стабильной социально-экономической интеграции. Этот (само) отбор, исключающий самых исключенных, основывается не на ограничениях, связанных с нехваткой финансовых средств, а на моральных и телесных наклонностях, имеющихся у обоих этих сегментов чернокожего населения. Нет никаких прямых экономических препятствий для занятия боксом: ежегодный членский сбор в Клубе мальчиков Стоунлэнда составляет 10 долларов; необходимое удостоверение от Федерации любительского бокса стоит еще 12 долларов в год; при этом все необходимое снаряжение предоставляется клубом (за исключением бинтов для рук и кап, которые можно приобрести меньше чем за 10 долларов в любом магазине спортивных товаров).9 Молодежь из самых обездоленных семей не в состоянии заниматься боксом из-за отсутствия у нее необходимых привычек и наклонностей: чтобы стать боксером, нужно вести размеренную жизнь, иметь минимальное чувство дисциплины, соблюдать физическую и ментальную аскезу, которые не связаны напрямую с нестабильным социально-экономическим положением. Ниже определенного порога личного и семейного постоянства трудно приобрести минимальные физические и ментальные наклонности, необходимые для овладения этим видом спорта.10 ________________________________________
9 Муниципальные спортивные залы Парк-дистрик обходятся еще дешевле, так как в них не нужно платить членские взносы; один из профессиональных спортивных залов в Чикаго взимает ежемесячную плату в 5 долларов с любителей и 20 долларов с профессионалов, но и многим отказывает. Встречаются залы и с более высокой платой (например, 55 долларов за квартал в Сомервильском боксерском спортивном зале в пригороде Бостона и 50 долларов в месяц в Тендерлойнском спортивном зале в Сан-Франциско).
10 Отсутствие внутренней выдержки может быть компенсировано только необычайной агрессивностью, физическим мастерством и умением “держать удар” на ринге. Но такие бойцы быстро “перегорают”: им часто не удается раскрыть свой потенциал. Выдающиеся боксеры, вроде бывшего троекратного чемпиона мира Вильфредо Бенитеза, сына пуэрториканского заготовителя сахарного тростника, особенно показательны в этом отношении: хотя он начал заниматься боксом в 14 лет и стал чемпионом мира в 17, недостаточная подготовка и несоблюдение дисциплины помешали ему продолжить карьеру боксера. ________________________________________
Предварительный анализ биографий 27 бойцов (все, за исключением двух из них, — чернокожие в возрасте от 20 до 37 лет), занимавшихся летом и осенью 1991 года в трех крупных спортивных залах Чикаго, показывает, что профессиональные боксеры в целом занимают более высокое положение, чем низшие слои бедных районов. Только треть из них выросла на пособие, и 22% в настоящее время являются безработными; остальные либо имеют постоянную работу, либо получают “недельное жалованье” от своего менеджера. Тринадцать из них (или 48%) посещали местный колледж (хотя и не долго и с не слишком большими образовательными и экономическими успехами), у одного был диплом об окончании колледжа, а еще у одного — степень бакалавра. Только трое (или 11%) не закончили среднюю школу, и целых 48% имели текущие чековые счета. Для сравнения: среди мужчин в возрасте от 18 до 45 лет, проживающих в гетто в Саут-Сайде и Вест-Сайде Чикаго, 36% выросли на пособие, 44% являются безработными, половина не закончила среднюю школу и только 18% имеет текущие чековые счета (Wacquant and Wilson, 1989, p. 17, 19, 22). Поэтому образовательный, трудовой и экономический статус профессиональных боксеров несколько выше статуса среднего жителя гетто. Наиболее показательно, что ни у одного из них отец не имел образования выше средней школы, и почти все они имели типичную “синеворотничковую” работу (за исключением сына богатого белого предпринимателя из пригорода). Отрывочные свидетельства показывают, что социальный отбор бойцов несколько возрастает, а не снижается, по мере подъема по боксерской карьерной лестнице, возможно, по причинам, приведенным ранее: “Большинство моих парней”, — говорит опытный тренер и основатель всемирно известного спортивного зала “Кронк” в Детройте Иммануэль Стюард, — “вопреки распространенным представлениям, совсем не бедны. Они приезжают из хороших мест со всей страны” (цит. по: Halpern, 1988, p. 279).
Вовсе не принадлежа к этому дезорганизованному и десоциализировнному “опасному классу”, о котором шла речь в недавних рассуждениях о росте чернокожих “низших слоев”, якобы оторванных от “основного общества” (Auletta 1982, Jencks and Peterson 1991), профессиональные боксеры — и на это указывают все имеющиеся данные — происходят из традиционного рабочего класса и пытаются сохранить или вернуть себе этот непрочный статус, овладевая тем, что они считают профессиями, требующими квалифицированного труда, высоко ценимыми непосредственным окружением и потенциально способными приносить большой доход. Взрослые, посещающие Клуб мальчиков, в большинстве своем работают (пусть и на полставки) сторожами, сталелитейными рабочими, служащими на бензоколонке, посыльными, каменщиками, спортивными инструкторами, пожарными, адвокатами в центре содержания трудных подростков или продавцами в продуктовых магазинах. Безусловно, эти связи с рабочим классом в большинстве случаев слабы, поскольку такая работа непостоянна, низко оплачивается и не снимает почти хроническую потребность в “подработке”, возникающую в конце каждого месяца (Valentine, 1978). Часть профессиональных бойцов, действительно происходит из низших слоев общества, неполных семей, живших на пособие, проведших большую часть детства в стигматизированном муниципальном жилье и страдавших от постоянной безработицы. Но они не составляют большинства и не относятся к наиболее преуспевающим боксерам. И хотя своим скромным доходом и невысоким образованием они не слишком выделяются из массы жителей гетто своей возрастной категории, боксеры чаще живут с женами или подругами и детьми и имеют важное отличие, связанное с принадлежностью по крайней мере к одной формальной организации — боксерскому залу, — ведь подавляющее большинство жителей бедных районов вообще не принадлежит ни к одной подобной организации (за исключением немногочисленных оставшихся жителей из числа среднего класса; ср.: Wacquant and Wilson, 1989, p. 24).
Количество посетителей Клуба мальчиков Стоунлэнда заметно меняется от месяца к месяцу. В него приходит 100-150 новичков в год — молодых и не очень (самому старому члену клуба за 50, а самому юному — 12 лет), но большинство из них задерживается не дольше, чем на несколько недель, считая тренировки слишком сложными для себя. Уровень отсева, превышающий 90%, — для бокса не редкость. Посещаемость достигает максимума зимой, как раз перед турниром “Золотые перчатки” (квалификационные соревнования проводятся каждый год в начале февраля), и в конце весны. Постоянные посетители, включая внутренний круг из восьми старых членов, в основном профессионалов, которые начинали тренироваться вместе, составляют костяк клуба. Большинство постоянных членов усердно занимается в зале, чтобы затем принять участие в соревнованиях любителей или профессионалов. Другие приходят в зал за тем, чтобы приобрести или сохранить спортивную форму, поддержать связь с друзьями-боксерами или освоить приемы самообороны. Помимо бойцов и тренеров, многие бывшие боксеры в возрасте приходят, чтобы просто поболтать с Ричи, часами вспоминая старые добрые времена, когда “бойцы были настоящими бойцами”.
Самое важное деление между членами клуба — это деление между любителями и профессионалами. Любительский и профессиональный бокс — это два структурно взаимосвязанных, но все же опытно очень далеких мира. Боксеры могут годами оставаться любителями и при этом почти ничего не знать об обычаях и порядках, которые влияют на карьеру их коллег (особенно в экономическом отношении). Кроме того, различия в правилах столь значительны, что они даже делают любительский и профессиональный бокс двумя различными видами спорта: упрощая, можно сказать, что цель любителей состоит в том, чтобы набрать очки, нанося удары противнику (и рефери обладает широкими полномочиями для того, чтобы остановить бой прежде, чем здоровью одного из боксеров будет нанесен явный вред); задача профессионалов состоит в том, чтобы причинить боль противнику при помощи сильных ударов. Как заметил опытный тренер из другого зала: “Знаешь, профессиональный бой — это когда из тебя пытаются выбить дух. Грубая игра. Ты становишься профессионалом, и начинается грубая игра, а это совсем не детские шалости.
Если ты любитель, то для тебя бокс — это развлечение. Профессионалы же пытаются тебя убить”.
Большинство боксеров-любителей не становится профессионалами, поэтому последние являются отборной группой; и вновь успешному переходу в профессионалы способствует минимально стабильная жизнь. В каждом из этих классов существует множество дополнительных различий, относящихся к стилю и тактике: боксер может быть “забиякой” или “тихоней”, “темной лошадкой” или “мешком”, “зверюгой” и так далее. При всех этих различиях культура спортзала осознанно эгалитарна в том смысле, что ко всем членам клуба одинаковое отношение: независимо от своего статуса и целей, они имеют одинаковые права и обязанности, особенно в том, что касается тяжелой “работы” при подготовке к бою и демонстрации своей решительности на ринге. В действительности, боксеры, имеющие личного тренера, получают больше внимания, а подготовка профессионалов более структурирована и к ней предъявляется больше требований. Но Ричи точно так же готов учить шестнадцатилетнего новичка, который может бросить занятия через неделю, нанесению прямого удара левой в корпус, как и тренировать защиту ветерана ринга. Независимо от уровня боксерского мастерства, всякий, кто “платит взносы”, считается полноправным членом клуба.
Разумеется, все члены клуба — мужчины: спортзал —это образцовое мужское пространство, пересечение границ которого женщинами считается допустимым, только если оно случайно. Несмотря на отсутствие формальных препятствий для занятий боксом для женщин (тренеры вообще предпочитают не разговаривать о женском боксе), женщин в спортивном зале не бывает, потому что их физическое присутствие символически, если не фактически разрушает весь боксерский мир (Wacquant, 1991b).
11 Подруги или жены бойцов приходят на тренировки своих мужчин только в особых случаях (например, перед важным боем или сразу после трудной победы). При этом они всегда тихо и неподвижно сидят на немногочисленных стульях, выставленных вдоль стен, и вообще двигаются по стенкам, стараясь не заступать на “пол”, даже если на последнем никто не занимается. И, конечно, они не могут вмешиваться в режим тренировок, если речь не идет о повседневных заботах, приготовлении специальной пищи и оказании эмоциональной и даже финансовой помощи. В Стоунлэнде, если женщина присутствует в зале, боксерам нельзя даже выходить из раздевалки с голым торсом, чтобы взвеситься на весах, которые находятся в задней комнате, словно полуобнаженные тела мужчин можно наблюдать только “работающими” на ринге, но не “расслабленными” в зале. В другом спортивном зале главный тренер старается держать женщин на расстоянии: прежде всего, он просит своих боксеров не приводить “девушек” в спортзал; если они все же приводят их, то тренер устраивает спарринг с намного более сильным бойцом, чтобы его побили на ринге и он “потерял лицо”. Еще в одном спортивном зале существует специальная область, отделенная высокой перегородкой, которая формально предназначена для размещения посетителей, но на деле используется только женщинами. В знаменитом зале “Топ ранк” в Лас-Вегасе женщин вообще запрещено пускать в соответствии с правилами. ________________________________________
11 Но бывают и исключения из правила: за время моего пребывания в спортзале Стоунлэнда тренировалась одна женщина-кик-боксер, но она имела особые отношения со своим “звездным” бойцом. Моя невеста занималась в нем несколько месяцев и провела в спортзале много времени, но все же она чувствовала себя более комфортно в свободное от тренировок время и установила близкие личные отношения с главным тренеров (у нее было два важных “смягчающих обстоятельства”: она была француженкой и “женой социолога”). В другом чикагском спортзале тренируется известная женщина-профессиональный боксер, правда, по особому расписанию. О гендерной замкнутости боксерского мира свидетельствует реакция на пребывание женщины-этнографа в одном из боксерских залов Сан-Франциско (Mosca, 1991). ________________________________________
По мере накопления опыта одни боксеры находят, что им удобнее оставаться на уровне “спортзала”, в котором они занимаются и участвуют в спаррингах, время от времени выступая на турнирах; другие решают и дальше участвовать в соревнованиях, оставаясь какое-то время любителями прежде, чем окончательно “перейти в профессионалы”. Различие между несоперническим боксером и полноценным бойцом проявляется в расходах на экипировку и наличии постоянного шкафчика. Только бойцы, принимающие участие в соревнованиях, тренируются в своих перчатках (обычно у них есть несколько старых пар, накопившихся за годы тренировок), в собственных шлемах и со своей собственной скакалкой, которые они держат под замком в своем индивидуальном шкафчике. Покупка обуви для бокса (которая стоит от 35 до 60 долларов) и шлема для спарринга (минимум 60 долларов) служит верным свидетельством готовности и дальше участвовать в соревнованиях. Одежда атлетов также служит свидетельством их степени участия в спорте, хотя и менее надежным и более легко поддающимся манипулированию: фирма Ringside, которая доставляет боксерскую экипировку по почте, продает изготовленные на заказ майки, шорты и тренировочные свитеры по умеренным ценам. В целом, вложения в одежду для тренировок служат достаточно надежным свидетельством моральных и физических вложений в бокс.
Мы видели, как среда бедных районов и определенные особенности уличной культуры способствуют тому, что молодежь начинает считать бокс значимым и ценным видом деятельности, позволяющим проявлять основные ценности ее мужского этноса. С этой точки зрения, спортзал и гетто неразрывно связаны. Однако в самом зале такая связь разрушается и полностью заменяется спартанской дисциплиной, которой должны подчиняться боксеры, использующие уличные качества для достижения иных, более жестко структурированных и отдаленных целей.
Первое, на что всегда обращают внимание тренера, — это то, чем нельзя заниматься в спортивном зале. Заместитель главного тренера в Стоунлэнде дает следующий сжатый перечень вещей, запрещенных в спортзале:
“Не материться. Не курить. Громко не разговаривать. Запрещено неуважительно относиться к женщинам, тренерам и друг другу. Никакой враждебности, никакого бахвальства”.
К этому можно добавить множество небольших, зачастую неявных правил, образующих плотную сеть ограничений, призванных усмирить поведение в спортзале: запрещается проносить еду или спиртные напитки, разговаривать во время тренировки, засиживаться на скамьях, стоящих вдоль стен, менять последовательность упражнений в тренировке (например, начинать тренировку с прыжков со скакалкой вместо разминки и “боя с тенью”). Когда идешь в душ, необходимо, чтобы под полотенцем были плавки, а при выходе из зала нужно надевать сухую одежду. Нельзя использовать экипировку неустановленным образом, наносить удары по предметам, проводить спарринг или — что еще хуже — начинать бой или даже просто его имитировать за пределами ринга. Такие инциденты настолько редки, что их помнят все, в отличие от обычных случаев уличного насилия.
Большинство не выраженных явно “внутренних правил” клуба можно увидеть только в поведении постоянных членов, постепенно усвоивших их; о них вспоминают только при их нарушении.
12 Неспособные принять этот неписанный кодекс поведения вскоре либо просто перестают ходить на тренировки, либо Ричи советует им начать ходить в другой зал. В общем, как будет показано ниже, спортивный зал представляет собой квазитотальный институт, который стремится определить все существование бойца, его поведение во времени и пространстве, владение телом и даже его душевное состояние. ________________________________________
12 В большинстве других спортзалов, которые я посещал, правила были выражены более четко и оформлены в виде стандартного перечня, вывешенного на входной двери, на стене или в ином месте, где они были видны всем. Чем менее постоянным и более социально рассеянным было членство в клубе, тем больше было прямых правил. ________________________________________
В зале ты приучаешься дисциплине, самоконтролю. Ты приучаешься ложиться спать раньше, вставать раньше, приходить во время, заботиться о себе, правильно питаться. Твое тело — это машина, которая должна быть точно настроена. Ты приучаешься контролировать себя на улицах, на людях. Он прививает тебе армейский, солдатский склад ума, и это очень полезно. (31 год, профессионал, пожарный).
Средний парень, тренирующийся в этом спортзале, созревает на 85% быстрее, чем на улице. Это потому, что он узнает о дисциплине, пытается добиться спортивных успехов, владеть собой на ринге... Ну, скажем, я говорю тебе, как надо делать, но [у тебя] может не получиться: «Это как в армии — тебе показывают, что значит быть «настоящим мужчиной» и как завоевать «уважение». (29 лет, профессионал, сторож).
Таким образом, боксерский спортзал определяется через символическое противостояние окружающему гетто: в то же самое время он принимает жителей этого гетто и опирается на культуру мужской крутизны, физической удали и владения телом; он противопоставляется улице как индивидуальное и коллективное управление страстями частной и общей анархии, как конструктивное, с точки зрения социальной жизни и идентичности бойца, и контролируемое насилие насилию, внешне лишенному ритма или смысла, непредсказуемым и необузданным столкновениям, символизируемым преступностью и наркоторговлей, наводнившими окрестности.
По материалам сайта: http://www.fight-club.kiev.ua/site/index.php
